Глава 13. Я всегда была жесткой
tough, крутой, резкой, несгибаемой
Сара Коннор как внутренний ориентир.
Тайлер Дерден как легализация собственной агрессии.
Люди жаловались: «Таня, ты слишком. Ты не слышишь нас, ранишь нас».
Я пугалась. Они же уйдут, и я останусь совсем одна! Холодно, одиноко, страшно.
И я подавляла агрессию. Натягивала на лицо улыбку. Прятала оскал, который был бы таким сладким, таким освобождающим… Старалась быть милой, а не ранящей, быть понятной, удобной, теплой.
Нет ничего плохого в том, чтобы быть понятной и теплой.
Но я не была. Я старалась.
Люди чуют ложь телом. Я была неконгруэнтна: внешнее не совпадало со внутренним.
…снаружи она эльфийская волшебница с арфой, а внутри Сара Коннор, которая уебет тебя
***
страшнее всего мне ложиться спать
Я жаворонок, комфортно засыпаю в 10 и встаю в 7.
Но в городе это почти невозможно для меня.
Именно в городскую квартиру шесть лет подряд вваливался отец, высокофункциональный алкоголик. Шептал матери что-то злобное, пытаясь меня не разбудить. Гневным шепотом ему отвечала напуганная мать.
И так много часов подряд.
У этой игры были правила:
- «Папа всегда прав», поэтому любые мои слова не имели вес. «Ты же ребенок, что ты понимаешь». Папа большой, под 120 кг, высокий и с грозным голосом. Я была обязана его слушаться. Это не обсуждалось, иначе — наказание, «ремня получишь, иди стой в углу, молчи и рот не раскрывай, потому что я так сказал/а».
- Мама утверждала, что насилие — это плохо и слабых надо защищать. Мама была веселой, со звенящим смехом. В семье старательно игнорировали ее жесткую сторону: мама могла ударить меня по губам за «плохие слова» (даже за мелочи вроде «фиг» или «черт»), за то, что я возражала ее противоречивым двойным посланиям. Игнорировалось это, поскольку якобы не могло быть жесткого нрава у столь милой, очаровательной женщины, которая помогает всему подъезду и жалеет бездомных кошек.
Получалась патовая ситуация. Слабую маму я хотела защитить от неадекватного отца. Папе мне было запрещено возражать, потому что это не обсуждалось. Мне 9 лет, и мне очень страшно.
Мне 10 лет, и мне очень страшно. 11 лет. 12… Так происходило почти каждую ночь до папиной смерти (его не стало в мои почти 15).
Перешептывания. Угрозы. Внезапный взвинченный крик. Вопли: «Перестань!» Успокаивающий неприличный шепот: «Тихо, ну что ты, ребенка, разбудишь, и вообще это всем женщинам нравится…» И так до четырех утра.
В семь я вставала в школу — и должна была как ни в чем ни бывало есть завтрак, приносить пятерки, молчать и улыбаться.
Я умоляла развестись. Но мама выбрала остаться.
Часть моей души в те ночи умерла. Я не помнила этот период. Просто белое пятно длиной в шесть лет, словно там ничего и не происходило. Таков защитный механизм психики. Позже, на терапии, мне удалось вспомнить — но было это долго и болезненно, словно вскрывала плохо зажившую рану и вычищала гной.
Я знала, зачем это делаю.
Мне нужны были свобода и сила, которые там оказались заперты.
Сейчас я помогаю с этим уже своим клиентам.
…Страшнее всего мне ложиться спать.
Потому что любой шорох за стенкой у соседей — это флэшбек в 1999-2004, когда я умирала от ужаса под дверью, прежде чем рывком ее отворить, выскочить наружу, зажмурившись, и завизжать: «Перестаньте! Прекратите немедленно!»
Отец не тронул меня и пальцем. Вставал, одетый (!), подходил ко мне грузной шатающейся тушей, и нависал надо мной, тихо уговаривая зайти в комнату и лечь в кровать. Я ложилась, трясясь в слезах. Он закрывал дверь.
Иногда они прекращали. Тогда я могла поспать.
А иногда нет.
Я жаворонок по природе.
Но порой не сплю до двух, пока не наступит тишина у соседей.
Эта пост-травматическая реакция со мной всю жизнь.
***
«Если наши детские переживания особенно мучительны, мы часто, сами того не осознавая, вынуждены воссоздавать сходные ситуации на протяжении всей жизни, стремясь обрести над ними власть», — писала Робин Норвуд.
Я веду себя жестко не только из защиты, но стремясь переиграть эту игру. Сделать другой выбор. Получить closure, удовлетворение.
Жесткость была и в отце, и в матери. Раз я как они, но делаю другой выбор, то, казалось бы, я выиграла?
Вот только выиграть невозможно.
Из игры можно только выйти, отказавшись в нее играть.
Придумать себе новую, не взяв за образец эту искаженную карусель.
Чтобы выйти, надо признать, что это было.
Эта история часть меня и никуда не денется. Я могу стыдиться, могу скрывать это перед близкими или, наоборот, гордо показывать боевые шрамы… Но не это дает свободу.
Свободу дает горькое признание:
Я не виновата.
Я не выбирала такой судьбы.
Я такая, потому что это было.
Это мои родители, и других у меня нет и не будет.
Даже после их смерти их патологичные образы инкорпорированы, вплетены в мою психику. Их болезненные голоса будут звучать в моей душе — то как внутренние критики меня самой, то высокомерно высмеивая других людей, а то сочась страхом и нежеланием идти в нечто новое, чего мне вообще-то очень бы хотелось испытать.
Терапия нужна, чтобы научиться различать эти голоса и отделять их от себя: «Это не я, это они говорят». А еще чтобы вырастить здоровую, хорошую внутреннюю маму в своей душе. И этим образом станет собирательный образ всех моих терапевтов, устойчивых взрослых веселых подруг, а еще мужчин, которые добры и заботливы ко мне, что принимают на равных и балуют.
Я сама теперь такой терапевт для моих клиентов.
И это одно из лучших наследий, что я оставляю после себя.
Читать еще:
→ 12. Заморозка, злость и female rage