Глава 2. Начало. Моя телесная терапия
Trigger warning: в этой главе много эмоций и подробностей домашнего насилия. Текст о попытке разозлиться на собственную мать. Вы можете не читать эту главу, если такие темы являются для вас болезненными.
Этот текст написан на одном дыхании 9 февраля 2026 года. Тогда началась эта книга. Сейчас я смотрю на что-то иначе, но оставила текст в изначальной редакции.
Я лежу на столе у остеопата и не могу вдохнуть. Моя остеопат — Вера.
Только вера поддерживает меня в мысли, что я смогу пройти через это и освободиться.
Я не хочу быть.
Не хочу шевелиться.
Не хочу дышать, и стряхивать с себя чужую вину, и стыд, и боль.
Вера говорит: «Вставай. Тебе нужно движение».
…Допустим, вина не моя, а моих родителей.
Но жить с ней — мне.
Как омерзительно быть ребенком насилия.
Как отвратно нести эту травму всю жизнь.
Одиноко. Никто не знает этой оставленности и раскола.
Я чувствую глубокую расщепленность.
«Ты такая талантливая. Красивая. Милая», — слышу я, а хочу только усмехнуться и ударить.
Замолчите. Не смейте даже говорить об этом. Вы не проходили сквозь этот ужас. Вы не имеете права быть живыми и счастливыми, не смеете на меня смотреть. Уходите. Ненавижу вас. Почему страдаю я, а не вы?! Чудовищно. Несправедливо.
Никто не обещал справедливости.
Никто не обещал не-оставленности, любви, близости, тепла и понимания.
Или… обещал? По праву моего рождения?
Где любовь и тепло, мама? Почему их практически не было с самого начала для меня?
Как ты посмела согласиться с таким и не уходить, и продолжать жить с ним. Что ты за гнусная женщина, не женщина вообще, тварь. Как тебя простить, ведь ты часть меня. Если прощу, то я же соглашусь с собой и что мне можно жить так.
Жить полной жизнью, имея в основе мрак и ужас, ненависть и вину — и полную, тупиковую безысходность.
Я не знаю, как это принять. Сознание не справляется с такой силы когнитивным диссонансом. Тело замирает и хочет только перестать быть, не дышать.
Моя диафрагма не дышит, мама. В ней твои ужас и вина. Забери их, мама. Я наглая живучая девочка, я твоя дочь, несмотря на ужас твоей родительской семьи, где ты родилась, и в этот пугающий тебя мир ты пригласила и меня. Чтобы я тебя спасла? Не знаю; не знаешь и ты. Я не буду тебя спасать, мама. Я твоя дочь, я маленькая и я только беру. Я взяла жизнь по крайне высокой цене, мама. Больше я платить не намерена. Теперь все будет по-моему, так, как правильно и полезно для меня. Ты уже нарешала на тридцать шесть моих лет.
«Мы тебя ждали. Папа тебя так ждал».
Насилие не берется из ниоткуда. Когда в мои 9 лет он внезапно начал тебя бить и брать силой, помимо прочего я подумала: странно. Ничего не бывает внезапно. У этого должны быть корни. Ты выбирала их не видеть, мама? Ты обрекла и меня на избирательное зрение? Ты думала, что словесным воспитанием — «так нельзя, это стыдно, сюда не смотри, не смей злиться» — ты перебьешь ту злую агрессию, что по наследству передалась и мне?
Благодаря твоему воспитанию я жила с мыслью, что насилие недопустимо и агрессия — это плохо. Однако реальность семьи говорила мне об обратно. И вот, в 36 лет я принимаю, что насилие есть во мне, потому что я плоть от плоти отца-тирана и жестокой матери, и оно в моей крови, коже, костях.
Почему бы я себя ненавидела, мама.
Почему бы я боялась мужчин, и смерти, и себя.
Почему делать простейшие дела так тяжело, словно под гробовой плитой.
Я не могу вернуть тебе твой злой подарок, потому что это и есть моя жизнь. Я тщетно пытаюсь на тебя разозлиться, мама, и зачем-то простить.
Мне трудно, но я соглашаюсь и принимаю, что я дочь жертвы и агрессора. Я дочь кровожадной стервы, которая обрекла на мучения собственных детей — и даже внучку, которую еще до рождения ее второй муж-тиран (мой отец) выгнал из дома вместе с ее же напуганной 20-летней дочерью (моей сводной сестрой).
Как ты живешь вообще, мама.
Хотя, это твоя забота.
Моя — как живу я.
Как живу я? Одиноко. Я устала выживать и выкручиваться. Бывает, нахожу себя на грани ужаса от тревоги, без какой бы то ни было внутренней базовой безопасности.
Ты не дала ни базовой любви, ни поддержки, мама.
Не смей просить ничего от меня взамен. Не будет тебе ни любви моей, и тепла, ни внимания и ни денег. Я не приеду, не позвоню тебе сама. Я имею на это право.
Я пытаюсь разозлиться, чтобы тебя простить. Но я не обязана прощать.
Возможно, мы не увидимся в этой жизни.
И я смогу разозлиться, и у меня все будет хорошо.
Это не «или», а «и». Мне можно быть счастливой, полной сил — и выбрать не помогать тебе.
Ты должна была мне любовь, а дала мрак: «Ради твоего же блага я с ним, он дает деньги, я не разведусь, как же мы справимся». Я буду злиться на тебя, чтобы растормошить ненависть внутри. Ненависть — это остановленная любовь, которая не нашла адресата. Я любила тебя мама. Но как же мне было страшно и небезопасно.
Часть тебя — в моих костях, и коже, и крови. Я твоя дочь, мам. Но я и своя девочка тоже. И своих девочек я тебе в обиду не дам. Благодаря твоей искаженной заботе у меня отрасли стальные зубы не хуже твоих. И я загрызу, если ты полезешь.
…Сейчас, в феврале 2026 года у меня есть силы, только когда работаю. Когда я привычно сажусь в зум, чтобы нести облегчение людям, распутывать их боль и искажения.
Эти силы нужны мне, чтобы пройти через внутреннее месиво, через, казалось бы, безвыходный, кровавый пульсирующий хаос.
Рассказывая эти истории — свои и клиентов, — выписывая их из себя, объявив отдельной книгой, я обретаю шанс освободиться от этого.
Однажды.
Может быть.
Может быть, однажды наконец я стану целой.
Исцеляться всю жизнь, чтобы лишь в 36 увидеть корневую травму — какая ирония.
У меня болит голова, Вера.
Похоже, мы только начали.
Читать еще:
→ 17. Помощь при насилии: со специалистом и самостоятельно