Глава 5. «А что подумает твоя мама? У нее же своя сторона этой истории»
Я не обязана защищать женщину, которая не защитила меня.
Эту книгу я написала не чтобы ее уязвить или обидеть. А чтобы я больше не была вместилищем этой тайны.
Мне запрещали говорить о домашнем насилии. Я была свидетелем, как папа «убивал» маму — и я же должна была делать вид, что все нормально и мы хорошая семья.
Никто не обращался в милицию. Никто в моей школе или музыкалке не знал, что происходит. У меня не было близких друзей, и в этом кошмаре я оставалась совершенно одна.
Папа вдруг оказался «монстром», и я его боялась. А мама подавала двойные сигналы: «насилие недопустимо, не будь агрессивной, так себя вести нельзя» — и «у нас все нормально, ничего не происходит». Хотя насилие, ссоры и рыдания были почти каждую ночь — и всё это я отлично слышала и ощущала.
Формально мои потребности были закрыты. Мы жили сыто, ездили в отпуск, моим здоровьем занимались. Но насилие, невидимо пронизывающее всю жизнь родительской семьи, сделало мой мир небезопасным в самой основе.
***
С 9 до 12 лет я была еще ребенком. Плакала и боялась за стенкой. Выходила только когда уже больше не могла терпеть. Зажмуривалась и кричала от ужаса, лишь бы они поняли, что я не сплю, и прекратили. Иногда помогало, иногда — нет.
В 12 лет я сказала маме: «Разведись с ним. Давай уйдем из дома, будем жить у бабушки… Все лучше, чем так».
Но мама сказала: «Это для твоего же блага. Куда мы уйдем? Папа так много делает для тебя, для нас. У тебя все есть. У тебя хорошее, счастливое детство».
Насилие за стенкой продолжалось с тех пор еще два года. В мои почти 15 отец умер от двух инфарктов подряд. Ему было 46.
…Я была папиной дочкой и скучаю по нему раннему, времен моих лет пяти-шести. С ранним папой было тепло и весело. Он был классный, большой, сильный и харизматичный тогда. Любил меня. Позже, даже когда он творил насилие, он и правда не тронул меня и пальцем.
…Я радовалась, когда он умер.
Это означало, что мне повезло. Я свободна.
Мы свободны.
Но никаких «мы» с мамой не было. Я пыталась строить доверительные отношения, но это оказалась иллюзия. Мы не говорили о тех страшных ночах ни разу: мама игнорировала произошедшее.
Сейчас маме больше 70 лет. Все чувства, которые я испытываю, относятся к «маме в прошлом» и к ее выборам. Только с этим я и работаю на личной терапии. А с живой мамой мне говорить почти не о чем. Мы неинтересны друг другу как люди.
***
«Разве „я тоже это пережила“ и „я была свидетелем“ — это не разные вещи?», спрашивают меня в соцсетях.
Если вам захочется сказать «свидетель и жертва насилия — это не одно и то же», остановитесь. Так звучит обесценивание.
Горем не мерятся, травмой — тоже. Я была заперта в родительском доме на страшные шесть лет. Мама была свободна в своем выборе — и это она, по сути, выбирала остаться, из раза в раз.
Ребенок, запертый в ситуации насилия, не может никуда уйти. В свои 9, 12, 14 лет я была практически бесправна, не могла бы заработать на жизнь. Некуда бежать. Как невозможно было и закрыть уши, игнорировать ужас, происходящий за стенкой. Мне наказали молчать, запретив выносить сор из избы, а то «что люди подумают». Даже ближайшие родственники о тех страшных ночах не знали. Возможно, они догадывались, но мне-ребенку не помог никто.
Всё есть выбор. У всего есть последствия.
Вот только родитель отвечает еще и за своего ребенка.
Поэтому я выбираю не беречь чувства женщины, которая не защитила меня,
хотя должна была.
Читать еще: