Глава 15. Клиентский кейс. История Л.
«Это год освобождающей правды», — вот слова моей клиентки Л.
В этой (большой) главе речь пойдет о кейсе с согласия Л. Имя изменено, как и детали истории, чтобы сохранить конфиденциальность.
Наша работа с Л. продолжается, и финальных выводов здесь не будет.
Я расскажу историю клиентки, процесс терапии и поделюсь некоторыми значимыми деталями.
Эта глава может быть интересна коллегам, которые работают с похожими запросами. Также она может пригодиться людям, которые размышляют о начале терапии и беспокоятся, что их ждет. Ваша терапия будет именно вашей, но общее направление движения к цели может совпадать.
***
Мы с Л. работаем в регулярной терапии с 2023 года. Л. пришла с запросом о сепарации от мамы, о недовольстве собственным телом и о повышенной тревожности. На первых встречах, как это обычно бывает, она подробно рассказала психологический анамнез — историю семьи. Упомянула и сексуализированное насилие от отчима.
С тех пор к этой теме мы не возвращались около 2,5 лет. Это нормальный срок. Психике нужно время, за которое происходит важное:
- простраивается доверие и альянс с психологом,
- разрешаются более актуальные задачи,
- освобожается ресурс психики для работы с ранними, глубинными болезненными переживаниями.
Работа над темой сексуализированного насилия с Л. активно стартовала в январе 2026. Предыдущие годы я напоминала об этой теме раз в 2-6 месяцев — просто чтобы не забывать об этом, но не погружаться без готовности клиентки.
В какой-то момент Л. сказала: «Я готова погрузиться в жесть».
***
Как строится работа в таких случаях?
1. Перепроживание истории. Например, одну сессию целиком я только слушала и писала ручкой в блокноте, а Л. — рассказывала ту страшную историю. Я не реагировала и не задавала вопросов, только иногда говорила «угу», чтобы пояснить: я рядом.
Такой был наш уговор с Л. перед началом ее рассказа. Она могла выбрать любой другой формат моего присутствия при ее разговоре: с поддержкой, полностью молча, с паузами на подвигаться и так далее.
Все эти варианты психолог может проговорить в начале — и дать клиенту выбор, а тем самым контроль над страшными воспоминаниями и чувствами.
2. Параллельно я предложила клиентке арт-терапию. Цель — выразить эмоции через рисунок или что угодно еще. Это необязательный пункт, но через образы можно пройти дальше, чем напрямую словами.
Другие способы, как помочь себе самому в процессе психотерапии, подсказаны в этой главе.
3. Далее клиент может ощутить облегчение — и станут заметны «хвосты» той истории. Что это может быть? Например, фонит в отношения с мужем, не хватает самоценности, сложно с определением себя в профессиональном и личностном плане и так далее. Это все стоит пересмотреть.
Фактически, в работе с глубинной травмой клиент пересобирает свою жизнь, учитывая озвученный страшный опыт. Так идет процесс интеграции — и затем свободы от истории насилия.
4. Существуют такие этапы в работе с последствиями насилия, как:
- Выплеснуть ненависть. Бить посуду, выть, скулить, желать обидчику всего, что в голову взбредет.
- Отгоревать ужас и боль маленькой девочки, которой досталось — и это НЕ ЕЕ ВИНА. Говорить этой девочке о любви (то есть клиентка говорит самой себе, обращаясь к внутреннему ребенку). Снять с девочки эту тяжелую ответственность.
- Постепенно отпустить из тела напряжение, которое за годы стало привычным — и потому страшно его отпускать. То напряжение вам пригодилось, оно защитило. Отпустить его бывает непросто, возможно, займет долгое время.
- Интеграция с насильником. Принять агрессора в себе, в том числе чтобы отпустить эту связь, которая установилась у вас в момент насилия.
- Ощущение привлекательности власти и силы, причем как над обстоятельствами, так и над другим человеком. Порой клиенты испытывают возбуждение при мысли о власти. Может усилиться ненависть к себе (к себе-насильнику). Это важно осторожно отплетать.
- Избыть отвращение. Дойти до точки, где действительно ровно, когда случившееся больше не ранит и не фонит.
5. Финалом является интеграция истории насилия в жизнь клиента — как прошлой главы, которая больше не фонит и не мешает принимать решения.
ИСТОРИЯ Л.
trigger warning (предупреждение): в тексте есть упоминания насилия.
Вы можете не читать этот текст.
Отчим Л. появился в ее жизни в 6 лет. По словам мамы: «Умный, с идеальным вкусом, к чьему мнению ты обязана прислушиваться». Его мнение дома считалось аксиомой, истиной в последней инстанции. «Он главный по всему».
Нарушение границ началось с эмоционального насилия. В 12 лет у Л. случилась гормональная перестройка, за лето она поправилась на 18 кг. Вес все равно оставался в рамках нормы — до этого девочка была худой. Но в семье все — и в первую очередь мама и бабушки — стали обращать внимание на «тяжелый низ», называть «толстой». Отчим также обращал внимание на бедра Л. Например, когда выбирали джинсы, которые Л. понравились, отчим грубо заявил: «Да посмотрите на модель (на фото), она же в два раза тоньше Л.»
Л. не помнит, когда отчим начал ее трогать. Предполагает, что примерно тогда. Фрагменты памяти из этого времени у нее затерты.
Так, у Л. выработался навык поворачиваться к отчиму только лицом, чтобы он не схватил за попу или, реже, за грудь. Доставалось и ногам Л. Отчим хватал больно, не только сексуализированно. Оставались синяки. Это происходило на глазах у мамы. Та пыталась возражать, но отчим буквально посылал ее. Мама поддавалась ему во всем.
В 17 лет Л. сильно похудела за год. Но даже это вызвало критику отчима: «Л. похудела как-то некрасиво. У нее большая попа и две палочки-ножки».
Отчим клиентки — опасный и противоречивый человек. По словам Л., он был и брутальный, этакий мужицкий мужик, и одновременно метросексуал с идеальным вкусом. Считал, что разбирается в том, как должны выглядеть женщины и мужчины, что разбирается в нормах поведения. Отчим не гнушался применять физическую силу. Так, однажды он избил мужчину в метро за то, что тот наступил на дизайнерский ботинок отчима. Коллекционировал оружие и хвастался им: пистолеты, винтовки, ножи.
В 14 лет отчим едва не утопил Л. Они купались в реке, и отчим свел ей руки перед грудью и погрузил под воду. Физически его было не одолеть. Собрав последние силы, Л. расцарапала ему грудь до фиолетовых следов, сумела вырваться и убежать. Возвращались они вместе (!). Л. все рассказала маме и ее подруге, и они обе… никак не отреагировали.
Клиентку не пугала возможность разрушить семью. Страшнее всего для Л. было ощущение, будто она стоит посередине комнаты, кричит, но ее никто не слышит. Бессмысленность. Даже приложив все свои силы, Л. не могла ни на что повлиять. Ощущала ничтожность и беспомощность, которые с тех пор и поселились в ее душе.
«Я желала, чтобы моя семья рухнула. Я бы не чувствовала никакой вины. Только свободу».
Примерно в 15 лет Л. и ее сводный брат, младший сын отчима, остались с ним втроем на даче. Отчим включал им порнофильмы. Говорил про кассеты, что сам их записывал: там был и БДСМ с пометкой уровня жестокости «боль 6». На возмущение мамы отчим сказал, что «ребятам было любопытно».
Л. не помнит, в каком возрасте случился самый страшный случай насилия от отчима. Где-то между 12 и 20 годами они ехали вдвоем в машине с дачи в город, Л. на пассажирском сидении рядом. Отчим вел машину и заявил: «Я — усталый водитель. Мне нельзя засыпать. Чтобы не заснуть, мне надо каждые 10 минут трогать тебя за коленки». Два часа дороги девочка была заперта с ним, пока он трогал ее за ноги, а она молчала и не могла ничего сказать.
По приезде домой Л. сразу же в квартире сказала бабушке: «Я чувствую себя отвратительно и хочу помыться», — и рассказала детали того, что случилось. Бабушка позвонила маме, накричала на нее. Мама накричала на отчима, и в итоге… снова ничего.
— Посидели на кухне. Обсудили, какой он отвратительный, — рассказывала Л. мне на сессии. — Потом отчим позвонил, и мама в слезах бросилась вниз к нему, причитая «я не могу». Простила.
Л. тогда поняла: это в ее жизни навсегда.
Мама — единственный человек, который мог что-то сделать, — капитулировала.
Самой Л. было запрещено проявлять агрессию к отчиму. Мама умело обходила ее возражения: якобы он умный, ему лучше знать, начитанный. Вскоре Л. стала подавлять свою агрессию, поскольку иное было бессмысленно. Мама и здесь добавляла, остро реагируя на попытки Л. защитить себя.
Со стороны мамы было много пиковых и неадекватных реакций. Однажды мама в аффекте избила Л. (в ее же день рождения) за сопротивление отчиму. Иногда мама просто не разговаривала с дочерью несколько дней, если та обидела отчима.
Посыл был прост: «Благодари и цени, что имеешь. Не смей возражать».
Когда Л. познакомила будущего мужа с семьей, отчим приставил к его виску пистолет без предохранителя.
Л. рассказывает: «Я выросла в атмосфере постоянного языка ненависти к женщинам. Отчим естественно и обыденно говорил маме гадости. Называл „жирной, потной, старой кобылой“; говорил, как он ее скоро бросит и найдет себе „молодую козочку“, стоит матери стать старой и страшной. Отчим был изобретателен в комментариях ко внешности людей — и во всех видел изъяны. Он критиковал даже порнозвезд из журналов».
Папа Л. никак не защитил дочь, хотя присутствовал в ее жизни.
Л. до сих пор остро реагирует на слова «внешний вид не так и важен».
Токсичность ее семьи, приправленная насилием, отразилась в тягучей ненависти к собственному телу.
КОНЕЦ ИСТОРИИ
***
Некоторые слова клиентки, которые указывают мне как психологу на «хвосты» — то есть на то, что требует дополнительной проверки и бережного разрешения:
«Я тоже проявляла насилие в детстве».
Это логичное последствие, когда у ребенка заблокирована агрессия по отношению к старшим. Злость найдет где-то выход. Поскольку Л. видела насилие в семье, психика подсознательно считывает: так можно и так хорошо поступать. Принять это насилие в себе сознательно взрослому человеку — задача со звездочкой.
«Может быть, я действительно сломана из-за насилия. Как дом без фундамента: все наперекосяк. И нет у меня нормального адекватного человеческого сердца, способного радоваться тому, что имеет».
Здесь звучит горе, грусть и нехватка опоры на себя. Один из способов справиться — это сострадание к себе, само-сочувствие. Оно почти не знакомо русским людям в силу исторических и социальных особенностей воспитания. Но проблески его есть в каждом человеке, и их можно разжечь в ровный огонь самоподдержки.
«У меня систематически бывают приступы раздражения и грусти».
Важно проверить, нет ли у клиентки скрытой депрессии. В истории Л. такое уже случалось. Она наблюдается у психиатра параллельно с нашей работой.
«Бабушка говорила: это ты сама притянула всё в своей жизни».
Звучит как бабушкино магическое мышление, которое навесило на Л. ложную ответственность и даже вину за страшные события.
В насилии виноват только насильник, и об этом важно помнить.
«Даже мой отдых подчинен контролю».
Вероятно, это тревожность не дает Л. отпустить контроль и расслабиться. Для нее было почти невозможно расслабляться в страшных обстоятельствах жизни с отчимом и требовательной (предположу, что грандиозно-нарциссичной) мамой.
Л. должна была стать объектом гордости родителей, и она продолжает сама себя контролировать, будучи взрослой. Здесь предстоит работа с так называемыми инкорпорированными объектами — внутренней мамой, внутренним папой и отчимом, голосами которых говорит беспощадный Внутренний критик Л.
***
Новые сложности клиентки на данный момент:
Сейчас Л. тридцать лет. Вызовом является принять свое 30-летие — на постсоветском пространстве этот возраст стигматизирован. Считается, что «часики тикают». Если чего-то не добилась, то после 30 лет сил и здоровья меньше, будет сложнее.
От женщины в принципе требуют одновременно состояться в профессии, состояться как мать, сохранять отношения с родителями и с оптимизмом смотреть в будущее. Неудачи считываются как слабость — и могут вызвать снисходительное презрение.
Показательно, что в западноевропейском мире страха «тикающих часиков» почти не наблюдается.
У Л. произошла травма с изменением во внешности. Принять свое тело со шрамом — трудная задача для того, кто с детства должен быть идеален.
На работе у Л. случился конфликт с мужчиной-руководителем. Она амбициозна и талантлива, но босс не дает расти. Л. говорит: «Как будто в этой компании хотят не думающих, а красивых».
Как Л. остаться собой, следовать своей мечте (и благоприятная ли там обстановка для исполнения мечты) — это запрос, с которым нам предстоит разобраться вместе.
***
Дважды за 2026 год я работала с кейсом Л. на супервизии.
Коллеги подсветили мне, что в случае работы с насилием психолог — со своими вопросами, уточнениями, проверкой гипотез — может восприниматься как вторгающаяся фигура. То есть это я могла быть для Л. опасна и угрожающа. Поэтому я вдвойне осторожна в интервенциях и предположениях.
Коллеги заметили также глубинные слои незавершенного расставания с мамой. Сепарация от патологичного родителя — это не простой и точно не линейный путь. Он скорее напоминает движение вглубь по спирали: слой за слоем — даже если кажется, что что-то повторилось, на самом деле мы идем дальше.
В таком тесном внутреннем слиянии тело Л. метафорически принадлежит ее маме — и ненависть к телу может быть следствием бессознательных попыток маму «убрать». «Будь красавицей, чтобы я гордилась тобой как своим успехом. Но не конкурируй со мной», — словно дает очередное противоречивое послание мама.
Задача терапии для Л. — разворачивать агрессию от себя к родительским фигурам. Эту агрессию необходимо постепенно разряжать. Работа небыстрая, на годы. Л. знает об этом и готова продолжать.
Цитата моего супервизора: «Тело здесь выступает как сосуд для травмы, для тайны, злости, стыда, страха, боли. Тогда тело невозможно любить и даже говорить о нем сложно. Но мы живем в теле. Игнорировать его не получится».
Л. стремится к сепарации — и одновременно нет, поскольку если это произойдет, будет выбита почва из-под ног, уйдут привычные опоры. В терапии можно проживать это бессилие. Через данный процесс развернется собственная сила.
Л. важно знать, что период про бессилие — не насовсем. Не вся терапия будет такой.
Также предстоит выяснить: если мама, папа, отчим такие прекрасные и успешные, то какова сама Л., если не буквально такова же? Где желания Л.? Где ее собственные выбранные амбиции и границы?
Образно говоря, клиентка была заперта в автомобиле с отчимом — но теперь выросла и уже за рулем собственного автомобиля. Как она может использовать его по назначению? Каков ее автомобиль? Что чувствует Л., находясь у руля? С какой скоростью можно поехать, и куда?
Прежде Л. не могла выбраться из опасной ситуации. Теперь она решает сама, куда ехать, как использовать агрессию, амбиции и силу на собственные цели.
В нашей терапии, как психолог, я создаю противовес патологическим внутренним объектам (маме, папе, отчиму). Я — другая. На меня можно злиться, и я от этого не разрушусь. Вместе с тем злость Л. важна: злость изменяет наши отношения, влияет на них, но не прерывает контакт.
Проявляя злость и агрессию в безопасном пространстве, Л. чувствует: ее действия имеют вес и последствия.
Она больше не кричит в метафорической комнате, где бессмысленно что-либо менять.
***
Тайна насилия создает очень сильный заряд. Его нужно вытаскивать на свет.
Невозможность работы с тайной выматывает, забирает много сил. От этого и тревожность, и апатия в обычной жизни. Казалось бы, все хорошо, живи и радуйся! Но это непосильно.
Если в истории Л. вы нашли отголоски собственных ран и хотите с ними поработать, у меня есть места в долгосрочную терапию. Ознакомьтесь с условиями работы на странице «Консультации» и свяжитесь со мной любым способом, который там указаню
Читать еще:
→ 3. Как я работаю с последствиями сексуализированного насилия